1

Тема: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Место: архипелаг Хамалани, побережье вблизи Рокайна.
Участники: Амарте Линьер, Лорайе Арьеса

Плыть необходимо, жить - не обязательно. Но иногда не повредит.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

2

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

из-за моря

Прикованный долгом к столице и дворцу, Лорайе редко мог встретиться с семейством, но в этот раз ко дню Матери его отпустили. Вдобавок писали, будто в Обители намечалось пополнение, а он имел привычку приветствовать новых родственников лично. Энахайе на праздник остался с родителями, и славно - надо ему почаще отдыхать от наставника, а наставнику - от себя.
Корабль на Йефа отходил вечером, а до тех пор надо было смыть прочь командира королевской стражи и закопать где-нибудь до времени. Это антигосударственное деяние стоило совершать тайком и в уединении, и тана знали достаточно хорошо, чтобы не пытаться увязываться следом.
Но и оставшись один, тот не знал одиночества.
В море шептались голоса, разделенные местами и временем:
"...идемте со мной, мой принц, я вам покажу..."
"...я пьян. Тащи меня домой".
"Куда? Во дворец?!"
"Это не дом. Не мой. Бесова жизнь".
"...ты признаешь свое преступление?"
"...это не может длиться без конца, отец. Я намерен победить".
"...и страже на ручки. А они спросят. "Дийеф Арьеса, что вы сделали с нашим высочеством?" А я что? Ничего такого, чего это высочество не делает с собой само. Хей, берегись, тут канава. Открой тайну, ну что за зловещая сила заставила тебя снова..."
Волны настойчиво скребли борта, лодку вело течением, а тан Лорайе из тени традиционной плетеной шляпы, в каких обычно щеголяли местные рыбаки, смотрел за горизонт - и слушал.

В бухте ветер немного стих.
Длинное весло, отталкиваясь от дна, скрежетало о белые камешки - стекло, не вода. В тихом плеске волн голоса памяти смешивались и переплетались.
"...а кого не накроет, тех предадим Огню. Мастер Огонь, вы с нами? Сир Эсколара, что скажете?"
"...так жить нельзя. Я не буду так жить", - жаловался его собственный молодой и очень пьяный голос.
"Хей-хей, на твоем месте я был бы осторожней с предсказаниями".
"...молчи. Ты меня не знаешь. Ты этого не слышал".
"...признаешь свое преступление?"
Лорайе оставил весло и упал спиной в воду.
Голоса отдалились, и в тишине остался тот единственный, иллюзорный, что он никогда и не слышал на самом деле.
"Вы видели все прекрасные времена. Я завидую".
И он отвечал, и снова ответил теперь:
"Самое прекрасное из времен всегда - сейчас".
Браслет повернулся линзой вверх, и солнце сверкало на сколе.
Лежа на дне без движения, Лорайе глядел в небо, пока воздуха стало хватать лишь для жизни, но ни для чего иного, и в голове наступила совершенная пустота.

Стянув одежду, пловец забросил её в лодку - ни к чему колдовство, обо всем позаботится солнце - и нырнул снова. Стайки рыбьей мелочи при его приближении бросались врассыпную, точно от большой хищной рыбины. Чувствовать себя подводным гадом без имени и мыслей было прекрасно.
Невыразимо.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

3

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Вечером будет праздник, как Рэйниат умеют - с сиянием в небе, вином и всяким, включая танцы, драки и другие вещи, которыми обычно в День Матери развлекаются. С утра Амарте уже успела попробовать из всех чаш, с которыми носились родственники, и перецеловать всех этих родственников, но дальше ее терпения не хватило. Или общительности не хватило... так или иначе.

Она всегда возвращалась - это особенное ощущение, даже когда маленькая Линьер впервые ступила на землю Островов, у нее было чувство, что она вернулась домой, а не навещает родителей матери. Каждый раз она возвращалась домой, далеко от империи, которой служила, и знала, что однажды - вероятно, нескоро - настанет день, когда возвращение станет окончательным.
Последняя луна этот день приблизила. Амарте взяла отпуск и уже вторую дюжину дней не думала о Керенне: перед тем, как погаснуть, костер вспыхивает особенно ярко, а потому ее лихорадило пятнадцатый день подряд: дочь Уны носилась, как ветер, смеялась, будто в последний раз, дергала за косы братьев матери и в шторм уходила в море.
Пока не пришло время идти обратно, надевать черный китель и отдавать честь портрету новой Императрицы, чью коронацию баронесса Линьер-нир благополучно пропускала прямо сейчас, скинув шкуру капитана имперского флота, а вместе с ней и то, что в этой шкуре кололось.

Так было проще, и у берега рыбачила Амартайе, дочь Уны, никогда не знавшая иных парусов, кроме синих. Она смотрела на солнце без прищура, валялась на дне лодки, закинув ноги на борт, ждала, когда лето покроет ее ну хоть едва заметным, но все же загаром - дети танов Рэйниат, хоть по два года проведи в южных морях, все равно оставались светлыми, будто рокайнский песок - потом напевала себе под нос какие-то песни и не спешила вытаскивать сети.
Затем и вовсе задремала, накрывшись парусом - чтобы не очнуться от того, что кожа слезает клочьями. Солнце нынче жестокое.
А проснулась от того, что чья-то лодка стукнула в борт. Пустая.
Сонная Амартайе плеснула в лицо морской водой, глотнула разведенного вина и натянула рубашку: очевидно (ох уж этот островной этикет) ныряющий в своем праве, и его обнажение не будет выглядеть, как вызов, а вот если она, понимая это, не оденется, то так могут и в Круг Крови пригласить.
Ну, если отметать тот факт, что она, как подданная Империи, недостойна.
Мысли лениво ворочались где-то на самых задворках сознания: видимо, вино было все же недостаточно разведено, поэтому Амартайе прилегла обратно на снятый парус, вытянув ноги, и уставилась в небо.
Что-то тяжело плеснуло за кормой.
- Да поцелует тебя Мать, почтенный мастер! - как полагалось в этот день, приветствовала рыбачка. Потом села, одним глазом уставилась на пловца и... а, нет, не брат матери, показалось.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

4

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Солнце просвечивало бухту до дна, волны бросали кружевные тени на дно и его тело, и пловец скользил в этих сетях среди бесконечного узора. А лодка уплывала, и не беда, далеко она бы не ушла, но Лис привел кого-то вторгнуться в его маленькую уютную церемонию трансформации.
Вторгнуться - это, конечно, не нарушить, особенно в такой день.
Оставив мир, где не было никого, кроме него, в ореоле брызг он вынырнул в мир чей-то еще. И не то что бы зла совсем не ждал, потому как не привык не ждать, но настроен не был.
Чужой мир и его обитательница внезапно, но резко напоминали. Точно вокруг были не белые скалы Ранора, а серое северное побережье под хмурым же северным солнцем, и белобрысая рыбачка говорила совсем не на языке его отца.
Лодка была почти такая же, да. Они у всех везде одинаковы.
Пока что и думать не хотелось, что белянка здесь делает и откуда взялась. Именно потому, что в иное время его бы это занимало изрядно, а рыбачка слишком уж походила на Райсу Рэйниат, но ныряльщик никакой Райсы не знал.
- И тебя пусть поцелует, почтенная сестра, - объявил он, отфыркавшись, и беспечно улыбнулся во всю ширь рта, сверкая клыками. Проворно скрывшись за бортом своей лодки, Лорайе выкинул ношу на дно и вытер ладонь о дерево. - И да будет теплым твой дом. У тебя вон, смотри, сети полны.
Не без намека было сказано - пока она займется уловом и отвернется, можно будет и в лодку забраться, и прикрыться. Порой он немного досадовал на то, что к иллюзиям способен лишь чуть больше той морской змеи, что нынче валялась на дне лодки. Но не жалел - в легких путях мало интереса.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

5

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Амартайе намек поняла, но энтузиазмом не горела. В основном, потому что высыпать сверкающий жидким серебром улов на дно - означало лишиться слишком замечательного места для отдыха. Ну что уж тут поделаешь, даже дочь Уны не была рыбачкой.
Но, в знак дружелюбия и почтения (на всякий случай), свесилась с другого края лодки, проверяя, так ли уж требуется ее вмешательство.
- Ну разве ж это полны, почтенный мастер, - ну и правда, внезапно, могло бы быть и получше, в День Матери ее за такой улов семейство дома засмеет. Скажут - на что притащила, ни пожарить, ни сварить, разве суп сделать, а рыбацкая похлебка хоть и чудо, как хороша, да с травами, но не в праздник же...
Обидно даже.
Амартайе сунула голову в воду, но не рассчитала - нельзя сказать, чтобы случайно - и с плеском рухнула за борт. Опять же, День Матери: веди себя, как ребенок и, может, правда поцелуют.
Она вынырнула, погодя, чтобы у нежданного морского чудища было время на облачение, отфыркалась и вцепилась в борт своей лодки, покачиваясь на мелких волнах.
- Могу я предложить тебе выпить из моей чаши, мастер, или тебя оставить?
Ну обычай же. А, с другой стороны, когда случайно встречаются двое, собиравшиеся побыть в одиночестве - это или неспроста, или надо срочно сделать вид, что встречи не было.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

6

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Лодка тяжело качнулась, когда "морское чудище" змеей скользнуло обратно, и почти одновременно качнулась вторая, опустев.
А рыбачка оказалась не из робких. Хороша, шельма.
Незнакомка мигом перестала напоминать о танне Рэйниат и обрела немного сходства с другой женщиной, давно ушедшей к Хозяину - зато ту вполне можно было представить здесь и сейчас.
Прикрыв бедра в соблюдение минимальных приличий, Лорайе оглянулся, не веря себе - никого больше на тайе вокруг, кроме рыб и чаек, или он вместе с церемониями утопил чутье.
Чтобы в День Матери искать уединения, надо, чтобы случилось что-то особенное - или быть кем-то особенным. Когда еще будет шанс отбросить оковы этикета, целоваться, беседовать за жизнь, развратничать, драться и гулять, не оглядываясь? Тан Лорайе одобрял в этом обычае все, кроме самой надобности для начала пить из чужой чаши - наполнители у тех чаш бывали слишком уж разными.
Вот у морской девы атрибут праздника имелся точно, и смотреть на пожитки её не надо, все определялось влет по запаху - содержимое не очень-то вдохновляло, в отличие от владелицы.
Но у него ведь - и того проще.
Он завернулся в пеструю накидку самого деревенского пошиба, оставив солнцу мокрую голову, точно облитую густой кровью, и выглянул, держась за борт.
Если бы не нашел рыбачку вблизи, не удивился бы, но та решила иначе.
- Можешь, - он улыбнулся снова, беззаботно щурясь от лучей, отраженных водой, и поболтал в воде рукой, смывая кровь. - Благодарю тебя, почтенная сестра. Я рад предложить тебе свою.
Случайный встречный всем видом являл, что вариант пришелся ему очень даже по душе. Правила учтивости для всех одни, и даже последнему сельскому недоумку было бы ясно, что одиночества в этот день зря не ищут - но она сама предложила, пусть пожинает последствия.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

7

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Как-то так

Амартайе два раза приглашать было не нужно: она вынырнула и одним движением перемахнула в через борт лодки, выпрыгивая из воды, как живущие у побережья дельфины. Суденышко закачалось от приземления в общем-то далеко не хрупкой полукровки, но прыжок был точным, и никто не пострадал.
Вино в деревянную чашу наливала молча, то ли проникаясь осознанием момента, то ли посмеиваясь про себя. Вообще День Матери всегда был такой жизнью в миниатюре, и были у него даже свои торжественные минуты. Каждая чаша, например. Но торжественны они тоже были в миниатюре, на несколько вдохов, пока подносишь полированное дерево к чужим губам - а что там внутри лично Амарте интересовало мало. В Этрине она любила хорошее вино с виноградников Ферраны, какой-нибудь "полуночный сон" с привкусом вяленого на солнце чернослива, и чтобы выдержка была не меньше пяти лет, но и не больше двенадцати...
Но Этрин был далеко, там же, где черный китель. Амартайе была боса, растрепана - потому что мокрые волосы подсыхали и спутались, не обращала внимания на то, насколько выцвела ее мокрая рубашка, и щурилась на рыжего незнакомца, явно обдумывая, что из обычного списка развлечений на День Матери стоит попытаться от него получить. И вино у нее было молодое.
Потому что здесь она сама была неприлично молода, а юнцам не идут старые вина.
Лодку "сородича" она просто подтянула ближе, протянув руку, и шагнула туда, весело покачнувшись.
- Прости, почтенный мастер! Это, в чаше, я сегодня с утра пробую, - вряд ли ему есть до этого дело, но почему бы и не объясниться. Дочь Уны прищурилась одним глазом, протягивая чашу в ладонях и ожидая, пока он сделает глоток. Улыбка у рыжего была хищновата даже для хамалани, но, по заведенной женщинами их семьи традиции, она во-первых испытывала слабость к рыжим, во-вторых - к хищным улыбкам.
Ну что уж тут поделаешь.
- Я Амартайе, - сказала она, когда губы сородича коснулись вина, и так весело объявлять себя "обреченной" могла только та, кто уже какое-то время как поняла, что права.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

8

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Рыжий любопытным взглядом проследил, как внезапная рыбачка шагает в чужую лодку. Не протянула чашу над водой, как сделали бы иные - отправилась на абордаж.
Рыжий склонился над чашей по-звериному, точно в лесу на водопое, низко - не увидеть лица.
Кому как, но для него каждая чаша была своего рода пыткой.
Испытанием, в лучшем случае. И всегда - напоминанием.
Волны шептали за спиной. "...осторожно", - повторил один из тех голосов, что остались там.
Если бы не чуял, что белянка и правда сама пила именно это, стало бы сложнее, как и всегда для него - пить, налитое другими. Но от рыбачки не пахло отравой. Только солнцем - от выгоревших волос, солью - от обветренной кожи, а от дыхания - молодостью. Чем хорошо молодое вино - напоминает, что есть вещи, которыми надо успеть насладиться, пока не им не вышел срок.
Сделав глоток, хамалани в тот же миг подхватил чашу - пальцы, еще холодные от глубины, легли поверх рук незнакомки, мокрых от недолгого купания.
Он только рассмеялся, услышав, как та назвалась.
Обреченной.
- Повезло тебе, Амартайе, - смеялся он заразительно и совсем без насмешки. И одобрял искренне.
Приметил, что рыбачка была все же смертной, сложил все и тут же отложил, попробовал имя на вкус и остался доволен. Расслабленно выдохнув, оглянулся на бухту: в бирюзовом небе мелькали чайки и перекликались мяукающими голосами, ветер колыхал высокую траву на белом песке, и воздух дрожал от марева, как обычно на изломе лета.
И ни души.
Он повернулся туда, где за горизонтом на другом берегу, задевая облака, поднимался маяк Обители Древних - белым рогом вырастая из погребальной пустоши, напоминая бивень неведомой твари, похороненной в скалах острова: кривизна конструкции была элементом страховки, делающей сооружение устойчивым к колдовским катаклизмам. Маяк, в народе прозванный Белой Девой, до реставрации королевства не существовал.
И отсюда его видно не было за морем, чистым от парусов.
Там тоже никого - выходит, она совсем одна?
- Улов пришелся не по нраву? - посочувствовал Лорайе другой белой деве, кивнув на так и не вытащенные сети, и так и не отпуская её рук с чашей.
И как-то лениво, нехотя припомнил, что белые ему никогда ничего хорошего не предвещали, на кого бы они там ни были похожи.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

9

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

- Почему повезло? - с любопытством спросила рыбачка, как-то даже одобрительно глядя на рыжего. До сих пор на ее имя здесь реагировали неловким молчанием, а уж никак не здоровым весельем человека, понимающего... ну, понимающего, что к чему.
Волосы у рыжего высыхали, светлели, превращаясь из кроваво-красных тяжелых прядей в закатные и спутанные. Они выглядели, как тонкая медная проволока, и очень хотелось проверить, насколько они жесткие, но Амартайе опустилась на колени, чтобы не убирать рук. Плен был внезапным, и холодные пальцы поверх ее ладоней оказались чем-то большим, чем любые наручники.
Так, что стало трудно дышать.
Амарте Линьер-нир в стране своего отца не любила мужчин, потому что сила в других взывала к соперничеству. Потому что она побеждала - а кому нужен побежденный противник? Что можно от него хотеть?
Амартайе, дочь Уны, о таких высоких материях не помышляла.
Может, потому что была Обреченной, а не "дурной участью". Разница-то есть.
Она замерла, сощурившись на солнечном свету и не шевелясь, все с тем же интересом, наблюдая, как рыжий, который так и не назвался, оглядывается вокруг, будто ищет прячущихся вокруг охотников в засаде: ни дать, ни взять - экайрский ирбис, только красный почему-то, а не серый.
Охотников не было, она предпочитала ходить одна и сама встречать морских чудищ.
Пусть даже безымянных. Она знает правила и не спрашивает их имен.
- Ну почему же, - Амарте сдула с губы прилипшие волосы, медленно подбирая слова и не опуская глаз, - отличный. Улов.
Наклонилась - попробовать на вкус кровавую прядь - рубашкой в вино.
- Уже просоленный.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

10

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Рыжий поддерживал её руки, прижимая к чаше, но не собираясь удержать - и было в этой неподвижности что-то испытывающее.
Случайная незнакомка, между тем, оказалась внезапно понимающим собеседником.
- Не сахар, да, - согласился он с довольным видом, рассматривая её, замершую на коленях, точно зачарованную - и сомневаясь, не напекло ли это голову неласковое солнце, не лихорадочное ли видение это всё, и что будет, когда он очнется.
Соли было достаточно, она не ошиблась, но внутри все одно больше, чем снаружи.
В ней самой, пожалуй, не меньше... и эта мысль была не к добру.
И все это было не к добру. Особенно искушение проверить, насколько легко на этой бледной коже остаются следы - так же ли легко, как на песке?
Летний свет наполнял чашу, солнце тонуло в молодом вине.
Утопив там ненароком край накидки, Лорайе склонился к щеке рыбачки и когтем отвел в сторону мокрую белую прядь.
- А мой еще даже не зажарен... но так даже лучше, - шепнул он на ухо Обреченной, насмешливо следя за её движениями и за тем, как пропитывается влагой ткань её рубашки. Темной, но не соленой. - Что, нравится вкус?
Не напоминает ли железо, хотел он было спросить.
И на вопрос не ответил, точно задумался или пропустил мимо ушей.
Но не пропустил.
Вспоминал о том, как она недавно выпрыгнула из воды - точно там и родилась, и не человеком, а женщиной, как бывает в некоторых сказках, ходит по большим праздникам.
На берегах северного моря маловато магов и оттого много сказок.
Две лодки качались и терлись бортами: устойчивая рыбацкая плоскодонка, отягощенная сетью, и его суденышко - длинное и узкое, с хищно заостренным носом, пригодное лишь для переправы. От очередной волны корпус колыхнулся - помог ли тому Шемер или кто еще, но по едва початой чаше тоже прошла рубиновая волна, расплескавшись на рубашку хозяйки.
Лорайе легко отпустил руки и положил голову ей на колени - открывая горло в складках узорной накидки и то ли не смущаясь, то ли не замечая этого. Привычно, словно так и надо.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

11

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

- Я слышала, морские чудища добычу сырой едят, - очень серьезно сказала рыбачка, не пытаясь отодвинуться от чужого, весьма внушительного когтя, - вот и не жарилась.
И вкус нравился, да, Амартайе прикрыла глаза, когда рыжий подался вперед, потому что его лицо заслоняло мир и мешало сформулировать мысль, которая не давала ей покоя.
- От тебя даже море пахнет кровью, почтенный брат.
Когда слова прозвучали, дышать стало легче, разве что, под ребрами все так же болело, но она уже привыкла. Уже несколько лун, как привыкла, и сейчас думала, что рыжий ныряльщик тоже знает, как это. Возможно, даже очень давно.
Красное пятно расплывалось по льняной рубашке, тронуло край его накидки, и все никак не отвертеться было от ощущения, что это одно и то же красное пятно.
Рыбачка пожала плечами и молча выплеснула вино за борт, во славу Матери - в этой сияющей тишине, в солнце и бликах от мелких волн вина становилось слишком много. Хватит ей на сегодня.
Амартайе улыбалась, глядя на рыжего - тот был все еще красный ирбис, и на колени лег, будто очень большой кот, и горло подставил - чеши его, и ну как тут удержаться, она ерошила высыхающие волосы, кончиками пальцев гладила под челюстью и все казалось, что сейчас заурчит.

...потому что сегодня,
в день на исходе лета,
я пришла к белым скалам
и зову тебя, змей морской.

потому что сегодня,
в день на исходе лета,
душу мою забрали,
приходи ко мне, змей морской.

Я несу тебе подарки,
ожерелье в три ряда,
два небесных халцедона
и мое сердце в придачу.

Слезы мои - жемчуг,
халцедоны из глаз выну,
С сердцем делай что хочешь,
Утопи в темных водах,
Я не хочу о нем помнить...

Негромкая песня, по недоразумению считающаяся колыбельной, не разрывала тишину, даже плеска волн о борт лодки не заглушала, и от нежности в прикосновениях Амартайе воздух плавился, как от солнца - кому бы она ни предназначалась раньше, сейчас ее явно старались отдать всю, чтобы и капли, и следа не осталось.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

12

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Хамалани, конечно, не урчал, хотя мог бы, когда настроение было - но теперь он слушал. Сначала - её дыхание, потом её руки, её песню и, точно это была просто песня, или будто все это не было важно, Лорайе не спрашивал, в чем дело.
Чужого ему нужно не было, но этот голос был большим подарком, чем горячие, как солнце, руки, и её улыбка - большим, чем все остальное.
Хотя он и просил не ласки, и вовсе не просил - наоборот.
А чайки сверкали белыми крыльями, и сидели на скалах вокруг, точно карауля, но за их недобрыми желтыми глазами не было другого взгляда.
Он ждал яда в чаше, но кто сказал, что тихий и нежный голос не может обернуться отравой?
И он дышал все тише, пока в конце концов вообще почти не перестал, точно мертвец в погребальной лодке - ушедший по собственной воле, а не по чьей-то чужой и злой.
Лорайе представлял, что вокруг шумит не привычное море - море трав другой земли, дикой и неприрученной, и в небе над головой зарождается гроза.
- Здесь больше нет морских змеев, светлая сестра, - уточнил он спокойно, не открывая глаз, чтобы дать понять, что все же не отправился в Залы. - Перевелись, беда.
Он непринужденно пошевелил ногой, указывая на свои нехитрые пожитки под скамьей для гребца. Тростниковая шляпа, мех с питьем, а за ним, кажется, и чаша. Кисет с травами. Резная трубка.
Морская змея с наполовину оторванной головой. Не очень даже большая.
Не у одной рыбачки здесь худой улов.
Как-то так, видимо, они и перевелись.
Лорайе запрокинул голову, едва не ослепнув от солнца.
То же небо, что над ними, накрывало и Обитель, и Рокайн, и берег материка, где умер император и теперь короновали императрицу, и стены Шаэртис, и, где-то там, очень далеко, таким же оно было над озерами Орсалинны... Небо закрывало чужое лицо, и это было всегда кстати.
- И куда ты плывешь, Амартайе? - спросил он, перехватив руку с браслетом. И, коснувшись кожи губами, оставил рядом свою простую памятку. Тоже бусина - жгучая, алая, совсем небольшая.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

13

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Амартайе пошевелилась, скрестив ноги под головой рыжего, потом откинулась назад - солнце становилось слишком злым и жалило голову сквозь волосы, от того на мертвую змею рыбачка смотрела без интереса - мелковата была, впрочем, да, повыведешься тут, когда дорасти не дают даже до зрелости.
Да и вообще, подумаешь, невидаль - одно морское чудище убило другое.
- Так и песню не сейчас сочинили, - не повышая голоса возразила рыбачка, - мне ее еще мать пела.
Рука не вздрогнула. Шрама, наверное, не будет, но потом, когда будет время - она развяжет шнурок и заменит карминовую каплю на небольшой и темный гранат.
- Подальше, - не задумываясь, отвечала она. Положила руку запястьем вверх, чтобы каплю не стряхнуть, - служить моей госпоже. Потом к берегам Химаэны. Потом за кровью. Куда мы все плывем, ты же знаешь, почтенный брат - просто подальше.
Момент короткой тоски по грозовому небу, тяжелому, свинцовому небу Святой Керенны - Амарте вернулась, выглянула из глаз рыбачки, спросила, где ее белые перчатки и лоции, где пушки, где путеводные звезды, но тут же ушла - потому что время и место были не ее.
Слишком много солнца.
Она продолжала перебирать медные волосы, закрыв глаза, чтобы не ослепнуть, и под веками тоже все стало красным, убаюкивала ныряльщика, будто ребенка на коленях, но уже не пела.
От мысли о черных парусах боль вернулась, еще острее - очень скоро кончатся дни покоя, а что потом - выдержит ли она?
Амартайе замерла и склонилась ниже, отведя руку со впившимися в ладонь когтями от лица незнакомого брата, то ли зубами скрипнула, то ли выдохнула что-то.
Перетерпеть.
Потом станет лучше.
Когда-нибудь.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

14

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Даже чайки затихли, будто ждали. Никаких звуков, кроме её дыхания и плеска вод.
И только палящее солнце сдерживало нездоровый озноб, к которому Лорайе не сумел привыкнуть за битых три века.
В его прошлый дом солнце не приглашали, в доме на том берегу солнце приходило и уходило незамеченным среди сотни пылающих окон Обители.
Им всегда хватало огня.
- Ну сейчас-то ты никуда не плывешь, - отозвался он, давя смех. - И не надо.
Рыжий играючи схватил её руку, легко сжал пальцы и отпустил. И завозился, поуютнее устраиваясь на коленях рыбачки. От шершавых досок лодки пахло солью и водорослями, от её рубашки - бродящим виноградом, и темные пятна на ткани выглядели как раны.
Или как просьба.
Подниматься не стоило - если назвать имя, когда она уже разглядит, как его ладно причесали, все накроется. Вместо этого он вскинул руки и запустил пальцы в её спутанные волосы, просвеченные насквозь, почти такие же короткие, как у него. Погладил холодными ладонями белую макушку - и продолжил, на это время забыв обо всем, и о надоедливой дрожи тоже. От этих белых ему одна беда, давно была пора это признать.
Внезапно приподнявшись, он привлек белянку к себе и - поймал! - заставил наклониться так, чтобы почувствовала дыхание на горле.
Еще немного - и было бы все.
Было бы столько крови, что хватило бы не то что наполнить чашу, а покрасить лодку в красный изнутри. Искушение не оставляло его, от тяжелого, жгучего желания сводило руки и темнело в глазах.
Но вышло только прикосновение - бритвенно-острое, мгновенное, почти ласка.
- Почему ты больше не поешь? - поинтересовался он все так же весело. - Это было хорошо, светлая. Очень хорошо. Ты меня чуть не убила.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

15

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Закрыть глаза - все красное, это лучше, чем муторно-зеленая глубокая вода ночных кошмаров, которые по ночам не давали забыть, что есть нечто хуже бодрствования. Открыть - белый свет и чужие лиловые радужки, такие... будто были глаза синие, а потом сквозь них закат пробился.
Добычей Амартайе никогда не была, и в другое время ей сама идея претила, а сейчас... да что сейчас - подставить горло и ждать, в конце концов, давно пора смывать вино с рубашки, а вода здесь теперь уже бессильна.
Обманул рыжий, обманул, вот уже свободой запахло, и двери в нее были отличные, у ирбиса в лапах умирать тепло, а он только коснулся, опять отметил и смеется.
- Потому что нас тут двое, кто хочет быть убитым. А убивать я не хочу, мне лень, - все так же спокойно объяснила рыбачка, не делая попыток освободиться. Лодка отчаянно качалась от его внезапного броска, и, делая выбор между тем, чтобы вцепиться в борт лодки или в плечи ныряльщика, Амартайе выбрала очевидное.
Когти вошли мягко - в конце концов, он первый открыл эту веселую игру, и теперь уже ее очередь.
Во всем было виновато солнце. И вино. И, может быть, еще, боль в коленях от не очень-то полированного дерева, но совершенно непонятно, почему вдруг пробрало ознобом. Глаза красноволосого темнели, конечно, но это совсем не пугало. Зато его узорчатая накидка была очень, очень лишней.
И очень тонкой.
- А если тебе не лень, почтенный брат, - слова выговаривались медленно, слова текли, как щекотная капля по горлу. Свободную руку она положила на ворот своей давно высохшей рубашки, и коготь с треском вспарываемой ткани пошел вниз, - тогда можешь начинать.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

16

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Великая Мать знает, как послать - то ли подарок, то ли наказание.
Но что Обреченную привело сюда волной не зря, он уже не сомневался.
- Двое, говоришь? - в голосе рыжего было то ли сомнение, то ли согласие.
Будь тут командир королевской стражи - начал бы оскорбляться. Правильно его утопили.
Сердце стучало глухо и гулко, чужая кровь на губах горчила, узор из завитушек, похожих на лисьи хвосты, окрасился его собственной, и в его вздохе не было ни капли негодования - только двинул рукой, чтобы когти вонзились глубже.
Чего еще желать - подарок вон сам себя распаковывает.
С похоронным задором.
Убивай её, да. Словно приказ отдает.
Лодку качало - ныряльщик, досадуя, незаметно в нужном ритме давил ногами на дно, чтобы уравновесить, и переводил дыхание. Отнимать жизнь он не любил, но последние мгновения перед тем, как все закончится, когда жертва, наконец, понимает - бесценны.
Легкость, с которой он отвел клыки от горла, не могла быть более ложной.
- Я остановился, потому что хочу снова слышать, как ты поешь, - пояснил рыжий внезапно серьезно.
Пестрый кокон сполз, сброшенный, уже ненужный - стесняться было нечего, пловец и кутался лишь затем, чтобы не трястись от холода перед незнакомкой.
Он развернулся, приподнялся и аккуратным рывком довершил дело с рубашкой. Не превращать же в кружево - ей еще обратно. Плыть.
Потом.
Искушение знать, сколько шрамов обнаружится под одеждой ясного видения, было неодолимо.
Есть два способа утоления печали: один - навсегда, другой - тот, где много боли, а думать о том, как Обреченная объяснит целителю, откуда взялись свежие украшения, было лень.
Губы коснулись горячей кожи, под которой глухо билось - сердце, сердце оставь себе, пригодится - но не оставили следа, и рыжий уже не смеялся, когда прижал рыбачку к себе и провел когтями вдоль спины, когда целовал её в висок и зарывался лицом во взлохмаченные соленые пряди.
На правой руке кленовые семена, рысьи когти, птичьи кости пересыпались, будто настоящие, но не шелестели, но он уже не обращал внимания - все легче снять кожу, чем этот окаянный браслет.
- Меня зовут Лорайе, - выдохнул он куда-то ей за спину, в море, лижущее борта лодки, в белые скалы и горизонт. - У моей матери не было чувства юмора.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

17

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

- У моей тоже нет.
Дочь Уны закрывает глаза, потом открывает снова, куда-то в небо, но небо закрыто медью и кармином просоленных волос, небо наливается зудящей болью от порезов на спине - как порезы кровью, белый свет становится красным.
Рубашка? Да и Шемер с ней, с той рубашкой.
Мать дарует избавление, да. А вот какое - то только ей ведомо, и порой она в этом бывает довольно иронична.
- Я спою тебе потом, - клятвенно обещает Амартайе, осторожно прикусывая рыжего под левым ухом, и привкус смешанной с солью крови заставляет небо расколоться на алые осколки.

Рыжий, стриженый. Лорайе.
Красный Король. Красный Маршал. Тан Арьеса.
Она расхохоталась, выворачиваясь из рук - так, чтобы не без потерь, охотно демонстрируя все свои шрамы, право, была готова провести экскурсию. Вывернулась, чтобы целовать в соленые губы и медные ресницы, а потом повалить на дно лодки и устроиться сверху, склонившись над ныряльщиком.
Но сначала проклясть лодку, зачерпывающую бортами волны.
- Да возлюбит Мать тебя, Лорайе, - сказала Амартайе, запуская когти в его плечи поглубже, - держи меня. Держи меня крепче.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

18

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

- И не отпускай, - отозвался он, перехватив её руки выше локтей, и смех его теперь отдавал звоном металла.
Не открывая глаз, Лорайе лепил будущее воспоминание из жара её тела и прикосновений, из её запаха и крови. Открыл - небо выцвело до слепящей белизны, море швырялось бликами, как стрелами, мир расплывался роем светлых мошек. Весь, кроме блеска её глаз.
Полукровка уселась сверху, будто очень большая и веселая кошка, и больше не было дела до того, узнали его или нет, и до того, кто она и чего от него хочет - тоже.
Рыжий просто снова притянул её к себе, близко, чтобы почувствовала стук сердца - и поцелуй вышел лихорадочным и голодным, словно он хотел забрать все её дыхание.
Не жизнь, так дыхание - почему нет?
Сердце колотилось молотом, болезненно, будто его пытались вырвать.
На его теле не было ни одного шрама - магия стирала все легко, как следы с прибрежного песка, но с памятью так не сделать. Жажда быстро и просто покончить со всем, и с её неизвестной бедой, и с собственной, не отпускала его.
Жажда сделать то, чем кончались все сказки про жен Красного Короля - из тех, что не врали.
Оставалось лишь медленно переплавлять её в желание иного рода. Медовое жаркое солнце неплохо справлялось с переплавкой, боль в разодранных плечах - удерживала и ограждала.
Видит Богиня, один способ не думать - не хуже других.
Солнце за спиной Обреченной пылало в растрепанных светлых волосах, точно огненная корона.
За горизонтом гудел Рокайн, но они тут были одни в целом мире, прямо как в дурацких романах. Волны плескали через борта и набирались в лодку, и, освободив одну руку, Лорайе нехотя потянулся к доскам. Убивать ему никогда не было лень, колдовать - всегда, даже больше, чем говорить.
- Чему ты так радуешься? - беззаботно спросил рыжий, втягивая когти и смыкая руки в замок на спине женщины, и чуть приподнялся, чтобы прижаться щекой к горячему плечу. От воды, набившейся в челнок, его опять начинало незаметно трясти.
Лодка, получившая указание, ожила и двинулась с места, обретая равновесие - куда-то, кажется, к берегу, и настойчивые поцелуи волн здесь уже не имели силы. Шемер разберет, куда. К белому песку, не помнящему следов, и прибою, не знающему усталости. Она должна плыть, в этом все дело.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

19

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

- Не знаю, - честно отвечала Амартайе, не подобрав еще названия огню, заглушающему и тоскливую боль где-то под ребрами, и противное жжение в крови. От него не было легко, наоборот, она казалась себе тяжелой, и лилась, как расплавленный металл. И думала примерно столько же, с каждым движением становясь все настойчивей, читая кровавую жажду в лиловых глазах - нет, все-таки кровь сквозь синее - улыбалась снова.
Потом все вернется.
Но пока в оковах его рук будущее кажется очень далеким, даже если до него один ре и лодка откусывает от него по нера за вздох, каким бы оно ни было, все будет хорошо.
Если красное в глазах хищника наконец прорвется, это можно будет считать хорошим концом.
А пока Амартайе обхватывает его руками за плечи и жмурится, уткнувшись в соленые волосы - ему... холодно? - а потом вздрагивает. Один раз, второй, пытается отстраниться, но внезапная слабость в коленях не позволяет. И это не похоже ни на какую вспышку, и небо не осыпается осколками снова, и дчь Уны не может даже сжать пальцы, пораженные той же слабостью - расплавленный металл течет, медленно стекая по рукам ныряльщика.
И когда лодка тыкается носом в песок, Амарте, наконец, может выдохнуть - прерывистый выдох путается в снова мокрых медных волосах.
"И не отпускай".
И вот после этого, уже смыкая когти на чужих плечах - тебя тоже так просто не отпустят - она продолжает прерванное движение.
Даже когда лодка ложится набок, видимо, потеряв терпение, а может, потому что острый киль не слишком хорошо стоит на песке. И оба выкатываются в прибой, в смешанную с песком воду, от которой жгут свежие порезы.
- И не отпущу. Сейчас - не отпущу.

Помнишь ли ты о моем возвращении,
Знаешь ли ты, что я рядом с тобой?

20

Re: «Чужая гавань» - 10 день III дюжины Луны Меда, 976 год

Лицом к лицу, поправ заветы предков, они выкатываются в волны единым телом, как сплетенные в смертельном поединке враги - охотница и пойманная морская тварь.
Каждый выдох твари похож на низкий горловой рык, тварь тягуче, бессмысленно выгибается в желанной ловушке и дышит не в такт, словно в самом деле задыхается и слабеет на воздухе. Язык у твари по-звериному шершавый, губы красны от крови, во взгляде - голод.
Белянка может и не знать, что за огонь в ней горит, а Лорайе полагает, что знает - этот огонь называется "вино", а сам он выпил с утра совокупно едва ли чарку.
И не важно, какой она ходит на том берегу - солнце и брызги ей идут больше всего.
Славно бы потом ничего не помнить, но он запомнит все: каждое движение, тяжесть тела, перламутровую испарину на скуле, блеск клыков за приоткрытыми губами. Хочется дать разуму уплыть, но нельзя - если рухнет преграда между ней и черной, жгучей волной, поднимающейся изнутри, впору проклясть этот день.
Хочется разомкнуть руки и ласкать её до изнеможения, но тоже нельзя, вот же дрянь.
Море выкидывает кипящие пеной языки, прижигая и слизывая кровь. Кровь, пот и соль, горечь, горечь и горечь, смешиваясь с песком, горят в ранах, но это все привычно - если боль мешает, а не подстегивает, ты просто недостаточно этого хочешь.
Обломок раковины впивается в лопатку, соль жжет глаза, дробя свет текучими линзами.
Зато больше не холодно.
- Амар-р-тайе... - мурлычет он, змеиным движением, без помощи рук поднимаясь от песка, и продолжает целовать, оставляя на влажной коже рубиновые следы. Хорошее имя. Теплое.
Какая разница, что оно значит.
На изнанке закрытых век плавится свет - такой же мечется на когте Белой Девы, царапающем небо за морем. Рот полон соли, он успел укусить и себя за руку: крови нужно больше, запах и вид крови успокаивают - но та, что в её венах, на беду, пьянит так, что вина не надо.
Поэтому он мучительно, болезненно осторожен, но сдерживать силу тяжело: вся нежность осталась где-то еще, с кем-то еще - проще представить, что её не было отродясь.
Еще ему нравится, когда кричат, а у Обреченной красивый голос.
- Это не мне надо. Держать, - выдыхает хамалани, прежде чем сдаться безумию совсем. - Тебе.
И еще до того, как руки слабеют окончательно, впечатываясь в её раскаленное тело, понимает, что черная волна куда-то ушла.
Это похоже на помилование за миг до казни.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.