1

Тема: «Запрещенный прием» - лето, 1025 год

Место: Керенна
Время: конец Луны Парусов и начало Луны Штилей
Участники: семейство Линьер, семейство Арьеса, а также неведомый подводный гад, которого  вообще не спросили

Любой глава Великого Дома однажды должен получить согласие от родителей невесты и при этом уйти живым.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

2

Re: «Запрещенный прием» - лето, 1025 год

Это было приличное приглашение. Прямо очень.
Настолько, что, вздумай кто-то в доме меедонны де Кенси или сам де Кенси в него заглянуть, подозрения бы вызвал разве что адрес, а не цель визита. Внимания графа, наверное, даже стоило бы ожидать - до своих недавних приключений он проявлял какое-то излишнее любопытство относительно причин общения посла Старших с внучкой адмирала, и впору было предположить, что ему известно что-то о мрачных тайнах ее семейства.
Или о мрачных тайнах семейства Лорайе.
Не особо тайных, но бросающих тень на светлый образ представителя Островов.
Который, однако, знал, что ему недолго осталось таковым быть, поэтому все до последнего вздоха делал как полагается, и был особенно церемонен и со старыми друзьями, слегка нервируя даже ничему не удивляющихся островитян.
Почтенный мастер Ланин, секретарь посольства, тоже являла собой воплощение долга и пристойности, потому что не знала, чего ждать, и происходящее... скажем так, добавляло новые детали в устоявшуюся картину мира. Положим, с тем удивлением, которое она испытала на заре жизни, увидев в Керенне Старших, неподдельных и не особо вымерших, это сравниться не могло - да и тогда Ланин Ланье, хорошо воспитанная дочь столицы, не позволила себе даже изумляться вслух, не то что вместе с более юными коллегами толкаться на улицах едва ли не под копытами совсем не сказочной кавалькады, прямо как нынешние жители города при встрече нового маршала. Немного спустя донна Ланье, не сказав никому худого слова, подала прошение об отставке, взошла на корабль и ушла в море, и больше в Этрине ее не видели.
Прошлым летом, когда донна Линьер-нир посещала их временную обитель, у нее иногда был вот этот вид человека, почти готового взойти на корабль. И уйти в море. И если бы только это.
Ланин Арьеса молча ее жалела, пока великий тан не вернулся с родины со свитой и новостями - тогда она оставила надежду на то, что что-то поняла в этой жизни и достала из стола стратегически заначенную бутыль йерки.
Простую и понятную, не то что этот ваш зыбкий изменчивый мир.

- Летье, - сказал хозяин, спустившись, и короткое имя звучало как титул.
В великом тане, который все же вышел к гостье сам - и это было единственное, в чем он позволил себе пойти против правил -  все остальное было тоже очень прилично. Не считая до смущения пристального взгляда. Но, чтобы поймать его и иметь возможность смутиться, целительнице потребовалось бы разглядеть что-то над воротником возвышающегося над ней нелюдя.
- Я благодарен. И рад, -  медленно начал Лорайе, предложив ей руку, - что твои ранения не помешали нашей встрече.
Можно было только догадываться, откуда он успел о них узнать.
- Это было давно. - сдержанно проговорила Алейта. - И все уже зажило. С возвращением, великий тан.
Она поклонилась - не так глубоко, как требовал от нее протокол, но ровно так, чтобы скрыть улыбку, которая никак не желала сходить с лица - и отчего-то медлила, прежде чем принять предложенную руку.

Она не ждала приглашения, и одновременно затаенно надеялась, что оно придет - ровно с того момента, как узнала, что отбывавшее хамаланское посольство вернулось, возглавляемое все тем же великим таном - а когда письмо принесли - она не сказала о нем никому, и сама не знала, откуда в ней проснулась такая скрытность.
Она ждала чего-то - и сама не знала, чего.
В свою страну, в родной город и в отчий дом Алейта возвращалась так, как будто никогда здесь не бывала - все здесь казалось или давно позабытым, или вовсе незнакомым, чужим, случившимся в прошлой жизни; все проступало постепенно, как акварельный рисунок, и каждый шаг ее был очередным мазком кисти, добавлявшим новых деталей картине. Еще на подъездной аллее посольского особняка Алейте казалось, что все пережитое тут ей привиделось и приснилось - и только под взглядом великого тана, отстраненно-церемонного, но живого и настоящего, к ней пришло понимание того, что прошедшее - было; и от этого одновременно стало и беспокойнее и легче, и в груди развязался еще один узел.

И она, не выдержав церемониала, вместо того, чтобы принять предложенную руку, шагнула вперед и совсем нецеремониально обняла посла островов - какое-то воспоминание, зыбкое и почти позабытое, слабым эхом откликнулось в памяти, и тут же снова пропало.
- Полминуты. - попросила Алейта, не поднимая плотно сомкнутых век. - Полминуты и церемониал.
Протянутая рука на миг замерла в воздухе, и лиловые глаза уставились на женщину почти жалобно. Почтенная Ланин, маячившая поодаль, тайком дернула бровью на это все, что в ее исполнении равнялось почти что заламыванию рук. Великий тан кинул взгляд в ее сторону, и что-то такое, видно, было в его взоре, что секретарь мгновенно исчезла сначала в мороке, а после и физически.
Бледные руки легли на плечи этринитки, как живые эполеты - внезапно очень тяжелые - и тан Арьеса сжал пальцы, едва не вспоров ткань мундира. Но когти кольнули ощутимо. Почти больно.
Лорайе коротко рассмеялся.
- За полминуты, - сказал он неожиданно звонко и зло, - ты даже пояс не развяжешь.
Справедливости ради, справиться с этим узлом можно было и мгновенно, но это если знать, как, а в такие тонкие культурные детали бабушка ее вряд ли посвящала.
Над аллеей и садом летели быстрые облака, порой закрывая солнце, почти не дававшее тепла. И не то чтобы Лорайе по нему тосковал, но теперь холод делался невыносимым, и чужое дыхание сквозь серебряную вышивку обжигало грудь.
- Давай пройдем куда-нибудь поприятнее, - с некоторой насмешкой предложил хамалани,  глядя куда-то поверх головы гостьи. - Сколько времени у меня есть сегодня?
Алейта отстранилась, чтобы с шутливым недоверием заглянуть Лорайе в лицо.
- Какова вероятность того, что тебя укусила Альхесида? - с деланной серьезностью осведомилась она. - Потому что это очень похоже на что-то, чтобы могла бы сказать Эррандес.
Краем глаза она заметила стремительное исчезновение секретаря посольства и почти устыдилась, но потом стыдиться раздумала: одичавшей за год войны целительнице простительны эмоциональные выходки, и на континенте пока не подвергают остракизму за нарушение островных обычаев...
Хотя, конечно, злоупотреблять доброжелательностью посла не стоило, и полминуты уже давно закончились.
Целительница выпрямилась, принимая осанку.
- Сколько ты захочешь потратить. - ответила Алейта на последний вопрос хамалани. - Я в увольнительной, поэтому совершенно свободна.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.

3

Re: «Запрещенный прием» - лето, 1025 год

Тан выглядел недовольным, как будто не хотел ее отпускать так скоро, но аккуратно убрал когти.
- Тогда весь день без церемоний, если ты это выдержишь.
Он ехидно сощурился, кое-что вспомнив.
- Серьезно, если бы ты знала, о чем я думал с того момента, когда тебя увидел, ты бы  мигом утратила все почтение.
В лицо своей гостьи он всматривался настороженно и недоверчиво, словно бы сличая ее взгляд с воспоминаниями, и перед тем, как накрыть тонкую руку своей, легко сжал кончики ее пальцев.
- Внутрь, - постановил Лорайе, - тут холодно. И не держи нас за зверей, здесь все свои. И ты не чужая. Ритуалы и этикет нужны и удобны, когда не уверен, как быть, а ты, похоже, знаешь, что делать. Неловко признаться, но не могу сказать того же самого о себе.
Двери открылись сами по себе и с легким магическим звоном.
- О чем было твое последнее письмо? Артефакт навернулся, я знаю.
Алейта бросила на Лорайе странный взгляд, но почти сразу отвела глаза, утыкаясь взором с совершенно непроницаемое лицо охранника, в котором, вопреки уверениям тана, невозможно было прочесть добросердечное отношение к гостье посольства.
В нем вообще ничего нельзя было прочесть, и если бы хамалани не моргал, Алейта с легкостью сочла бы его расписной статуей.
- Он сгорел, - сказала целительница, - вместе с больничным журналом, который я вела. И последнее письмо я не успела окончить, потому что слегла. Кто написал тебе том, что меня ранили?
Она не хотела рушить веру Лорайе в себя, однако правда состояла в том, что Алейта не имела не малейшего понятия, что делать - однако тут ей этикет не помог бы никак, да она и не привыкла прятаться за церемониями. Точнее отвыкла - в поле, под грохот боя, все становится проще и понятнее; и сейчас ей недоставло этих простоты и ясности.
- И я не знаю, что делать. - вдруг честно пожаловалась она, болезненно морща лоб. - Я не могу прогнать из себя войну, как бы это странно ни звучало. Мирная жизнь кажется такой... странной? Столько всего, а я не знаю, за что браться.
Она помолчала и подняла взгляд на Лорайе.
- Ты воевал когда-нибудь?
Вопрос его явно развеселил.
- Вообще-то да. Последний раз у вас еще не забыли, и я, если честно, уже немного утомился травить байки про этого вашего маршала Эсколару и нечестивую магию, - хамалани прикрыл глаза, блестевшие как-то подозрительно и нездорово. - Но мне это до сих пор кажется более настоящим, чем то, что было потом.
Обычное дело.
- Никто мне о тебе не писал. Ты сама рассказала, если помнишь. Но я бы все равно почувствовал.
И непонятно даже, что тут более странно - то, что после той ночи он еще смог подняться и куда-то идти... или послание, обнаруженное на испорченном артефакте. Шемер, что это за шутки?
- Ты едва не умерла, - уронил Лорайе каким-то странным голосом, остановившись в коридоре. - Пожалуй, твои коллеги лучше в своем деле, чем я думал.
- Или люди просто крепче, чем ты думал. Погоди.
Алейта тоже остановилась, в замешательстве глядя на хамалани.
- О чем ты? Я не писала тебе ничего. Я не могла бы, бумага сгорела в пожаре, что начался в ночь, когда меня ранили, и...
Она вдруг замолчала на полуфразе, вглядываясь в лицо Лорайе так, будто прочла на нем ответ - тот, что казался невероятным только сперва, потому что в конечном итоге островная магия - могущественная и недоступна, и секретами ее островитяне не делятся. Ей еще тогда показалось это странным - слишком явным и ярким, слишком своевременным, слишком ярко сияющим в темноте беспамятства.
Алейта долго молчала, разглядывая хамалани так, словно видела его впервые.
- Тот сон, - сказала она, - про вечер в горах, и дом Красного Короля и утро у моря - это же был не сон, так?
По лицу ее было нельзя понять, как она относится к этому и как много помнит.
- Виновен, - серьезно сказал тан Арьеса. Что характерно, без тени раскаяния. - Мне очень неловко, но я не мог прийти во плоти. И не мог раньше, потому что, как бы это сказать...
Он неопределенно повел плечом и крепче сжал руку этринитки.
- Учился. Повелитель сновидений из меня так себе, и я никогда прежде не пытался по ним вот так разгуливать.
История эта, на взгляд Лорайе, с возрастающим любопытством склонившегося к гостье, становилась все забавнее. Не помнит всего - не беда: его определенно ждали испытания похуже, чем необходимость во второй раз обрисовывать донне глубины своей порочности. А приятное повторять вовсе не трудно.
Если уж на то пошло, он вообще не ждал ответа сразу.
- Бумага сгорела, но я получил ответ. Странно, это ведь точно уже не сон.
Дыхание их все же было одинаково горячим.
- Мне стало странно тогда, - призналась Алейта, не отводя пристального взгляда, - такой он яркий был в темноте беспамятства, такой живой. Я думала о чем-то таком, не зная в действительности, умеете ли вы такие вещи, и писала на удачу. В худшем случае ты меня бы не понял. Но ты понял. Значит ли это...
Она все-таки не выдержала - опустила взгляд: играть в гляделки с хамалани было пустой затеей, и проигрывать ей было даже не стыдно - зато отчего-то стыдно было задавать вопрос, который терзал ее. Стыдно и боязно; и взгляд Лорайе казался пытливым и насмешливым - и она опасалась игры, которую великий тан мог бы затеять, потому что не в последнюю очередь благодаря тому сну представляла, в какие игры он любил играть.
Во сне все, конечно, было проще - а вот безжалостная реальность жизни почти пугала, и Алейта плохо понимала, чего страшится больше: того, что Великий тан шутит - или того, что он говорит серьезно.
- ...что твое предложение в силе?

Чудо и черти,
Отлив и ветер,
Море ушло далеко на рассвете

4

Re: «Запрещенный прием» - лето, 1025 год

По-видимому, тан Арьеса не находил повода для насмешки, потому что в прилив милосердия в его случае было поверить крайне тяжело.
- Ничего не изменилось, госпожа моя Алейта. И все остальное, что ты слышала от меня во сне, тоже правда, учти.
Нежность, с которой он коснулся губами белых ресниц, не вязалась с тем, как цепко рука нелюдя впилась в девичью спину. На манер ястреба, совершенно безразличного к страданиям добычи - и к участи ее очаровательной белоснежной униформы.
- Стань рядом со мной. Стань госпожой моим людям - никто не сможет этого лучше тебя. Не становись воспоминанием, их у меня и так больше, чем надо.
К ее губам даже не пришлось особенно склоняться.
При этом Лорайе чувствовал себя, как и прежде, странно и неловко - в целительнице хватало человеческого для того, чтобы в ее возрасте считаться полностью взрослой, но и кровь хамаланской родни проявлялась достаточно, чтобы она ощущалась хрупким подростком и включала в нем функцию старшего брата, побуждавшую опекать и оберегать от всего на свете, в том числе от того, к чему сама донна нескрываемо стремилась. И что, чего уж таить, стремилось к ней - даже самые пышные и парадные одежды великого тана, ей-Шемер, не смогли бы это скрыть.
- И вот именно поэтому, - печально и наставительно сказал хамалани, запечатлев еще один поцелуй под воротником мундира, - не надо обниматься со мной на публике так крепко. Кстати, развязывается все легче, чем кажется, вот, давай руку... так, держишь тут и с другой стороны тянешь... а можно и просто сдвинуть и ничего не снимать. Знаешь, у моды моей страны есть свои преимущества.
Алейта глядела на Лорайе взором, полным кроткой лиричности: она отчаянно пыталась облечь в слова мучившую ее мысль о том, что она и не помыслить не могла, будто подобное может доставлять хамаланскому послу проблемы в его возрасте, но выходило то двусмысленно, то обидно, и в конце концов целительница предпочла вообще ничего не говорить вслух. Обычно невозмутимый великий тан сейчас проявлял просто чудеса эмоциональности: Алейта оценила почти кавалерийскую откровенность Лорайе, и хотя в некотором роде от нее растерялась, настрой сбивать категорически не желала - в последний раз хамалани был столь откровенен с ней в том самом сне, о нереальности которого она успела пожалеть уже боги знают сколько раз, а тут ей предоставлялась возможность прожить почти все то же самое наяву.
Алейта взвешивала на ладони доверенную ей завязку от пояса так, будто она что-то весила, и лениво раздумывала, стоит за нее потянуть или нет.
Потому что если пояс развяжется, то разговоры закончатся.
- Ты же понимаешь, - вдруг сказала она, - что тебе придется просить благословения у моего отца? И, что хуже - тебе придется просить благословения у моей матери.
По-видимому, она все-таки пребывала в легком шоке: ей наверняка полагалось восторженно бросаться на шею жениху или визжать от восторга, представляя себя в одеяниях Великой Матери - а она думала только о том, как заставить свое семейство выглядить прилично хотя бы во время сватовства великого тана.
И еще о другом - и вот от этой мысли, пришедшей ей в голову ровно так же внезапно, Алейта болезненно нахмурилась.
- И еще кое-что... ты понимаешь, что я не смогу родить тебе наследника?..
Вроде как для мужчин это было важно.

как заплачет сестра моя жизнь —
отойди, говорю,
не сестра ты мне больше.